Да и знай, землячок! К утру палеток должен быть вспаханный, сярдзита сказал Алексей Хамутович, бросил под ноги Вороному недакураную папиросу и, натягивая поводья, погрозил со своей верхотуры: Когда не вспашешь, сам Большевик будет из тобой разбираться.

Чихал я на Большевика! разозлился вдруг Ванька Заяц. Подумаешь, начальник большой.

Так же и не маленький, захохотал неразумный Збышак. Два метры ростам.

На молчаливом, зажураным полю только этого не хватала глуповатого, бессмысленного хохота, от которого даже вороны взлетели из более близкого дикого дерева. Ванька Заяц, кривясь от досады, исподлобья глянул на пустагаловага прицепщика и полез в кабину «нацика». Збышак сразу уловил немой укор, поперхнулся смехом и торопливо побрался на свое жестокое жестяное сидение, а Вараны в это время уже зацокал подковами по тупкай дорожке вдоль елового леса. Есть все же большая несправедливость, что два молодые здоровые парни спасают от позора и бесславия такого же молодого, как и сами, колхозного председателя. Яны вдвоем, Ванька и Збышак, полдня, целый вечер, когда не сказать, что и всю ночь, будут глотать сухой песок и пыль, в то самое время как Хамутович, очевидный плут и обманщик, будет отлеживаться в теплой постели, кататься из стороны на сторону, вкусно щелкая в сне красными, словно розы, губами.

Могучий рокат трактора, дребезг гусениц, гулкий шорох острых сошников о камни не напугал, а скорей только огорчил и смутил изголодавших воронов. Наглые хищники одно теперь, когда за пяцилемяховыми плугами поползла широкая полоса свежей пашни, своим никчемным умам как то смекнули, что поздней осенью впустую надеяться на добычу. Перед первозимьем тучные личинки майских жуков и дождевые червяки залезли глубоко в землю, зашились в такие хранения, откуда их не выпашет никакой плуг. Вороны, поняв свою ошибку, поднялись из колючих диких деревьев, одержимо замахали крыльями и, ни в грош не устанавливая тяжелую работу трактористов, подались в родной еловый лес, где в клюв попасться хотя которое ежыва.

Птичьи заботы, безусловно, ничего не караула против забот человеческих. Ванька Заяц уже думать позабыл и про ненавистного Хамутовича, и про шальмаватую Ядзюню: из тесной, насквозь прадзьмутай скавышом кабины парень к рези в глазах вглядывается в палеток, пристально выслеживает серый пар перед гусеницами «нацика». Поле напрочь всыпанный и большими, и меньшими камнями, а кое где из земли вытыркваюцца агромнистыя валуны, и их надо обходить, чтобы, себе же на беду, не зацепиться плугами и не обломать острые сошники.

Подымай плуги камень! то и дело кричит в заднее разбитое окошко сярдзиты, встревоженный Ванька.